Избранное


ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ

ИЗБРАННОЕ

КЛЮЧ К ЭРЕНБУРГУ

Эренбург прожил удивительную жизнь.

Или так: удивительно прожил.

Или — грубей, но не менее верно: удивительно, что прожил. По законам времен, в которые он пришел, — то есть по нормам тогдашней нашей страны — он, конечно, был должен погибнуть. Неоднократно.

У него было два лица. Одно знаем мы так привычно, что только оно и возникает, когда произносят: «Эренбург». Официозный борец за мир в 50-е годы, в 60-е тоже; «Люди, годы, жизнь» — эпохальные мемуары; и записки о Европе, и трубка, и «Хулио Хуренито».

Другое лицо — его стихи.

Это лицо мы тоже как будто знаем. Как будто.

В юности, до революции, он отправился за рубеж. И жил там. Встречался с Лениным в эмиграции. Пил чай у него дома. Прозвище даже семейное получил: «Лохматый Илья».

В 30-е годы за это он крепко мог быть наказан.

Он мог быть расстрелян, как Михаил Кольцов, — за то, что он тоже писал об испанской войне, был там…

Маяк 120. Журнал ПОэтов № 6 (50) 2013 г.


Признаюсь: я жил. Воспоминания


Эта книга воспоминаний Пабло Неруды, выдающегося чилийского поэта-публициста, лауреата Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» и Нобелевской премии по литературе.

Книга завершена Нерудой в последние месяцы его жизни, в Исла-Негра. Уже прикованный к постели неизлечимой болезнью, он, по рассказам очевидцев, диктовал эту книгу секретарю, просматривая затем записи и внося необходимые исправления. Работа над книгой не прекращалась почти до самой смерти Неруды: последние страницы, посвященные Сальвадору Альенде, продиктованы уже в середине октября 1973 года, когда автору уже оставалось несколько дней жизни.

Рождается день


Ещё не распахнулись ставни дня,ещё был ночью день, ещё был камнем,когда я пробудился,когда он пробудился, —шум этого, шум каждого из дней,шум солнца,и осенило в полусне, что ябыл колоколом цвета, пробужденьемвсей желтизны.

© Перевод с испанского П. Грушко, 1977

Грузовик со срубленными деревьями на одной из дорог Чили


Восемь мёртвых стволовтрясутся на грузовике, покидаягорные кряжи,зелёную неуступчивостьЛонкимая, территорию неба и снега,обитель моего света, моих одиночеств.О угасающие леса,студеная листва, предпоследние позвонкибылой ясности — битвыиспанца и арауканца,мечей и конейпод глухими проклятиями ливня!Восемь стволов простёртына закорках у грузовика — текутот Сантьяго по пути к Полюсу,к Южному Полюсу, к белой бездне.Восемь моих товарищейс корнями, подрубленнымиво мне самом.Солнце, праздникцветения, под солнцем растительностьбуйного лета —фиолетова и желта дорога,тут — синие обелискинаперстянки,там — пальба маков,повсюду —цепкий бег ежевики.Над Кордильерами лето.А полдень — как голубые часы,застывшие, круглые, перерезанныемедленным скольжениемчёрной птицы, провожающей эти стволы,эти разрушенные деревья.

© Перевод с испанского П. Грушко, 1977

По порядку номеров!..


Двадцать седьмое, одно из двадцать седьмых.Кто нумерует дни?С какой целью?Яспрашиваюв этом мире, на этой земле, в этомстолетии, в эту пору,в этой цифровой жизни — зачем,для чего нас упорядочили, заточислили,засунули в суммы, разделиликаждодневный свет,зимний ливень,насущное солнце каждого лета,семена, поезда,тишину,даже смерть затиснули в нумерованные лежбищана бескрайних белых кладбищахс вереницами улиц.По порядку номеров! — орутне только исчадия адапри казармах и печах,но даже нежныенеотложные смуглянкии засахаренные блондинки, —загоняют нас в номера, которые тут жеиз их списков летят в забытье.Меня зовут Триста,Сорок шесть или семь,скромненько подведу итоги, а там —прыг в ноль, — и прощайте.

© Перевод с испанского П. Грушко, 1977

Баркарола кончается. Соло соли


(Внезапно день захлебнулся вечерней печалью,и вот баркарола, которая крепла звучаньем,вдруг умолкает, и голос её неподвижен.)Итак, надо мною сомкнулись безлунные джунгли,и скорчились тени, жгутами вползая в автобус,и ожили жуткие звуки, свиваясь в спирали,и стало мне страшно: чёрная Азия, чёрная полночь и чаща.Зачем же юность моя, трепеща, как пчелиные крылья,металась в смятенья по мареву мрака и смуты?И вдруг — остановка, и вышли мои незнакомцы,а я, европеец, остался один в этих дебрях,один, безъязыкий, в кабине, затопленной ночью,и к смерти уже приготовился — двадцатилетний.Потом я услышал топот и бой барабана:это плясали убийцы мои. Танцевали,пели под гнётом угрюмого леса,чтобы развлечь заблудившегося чужеземца.Выходит, что страхи мои оказались напрасны:это плясали девичьи косы, мелькали лодыжки и пятки,а барабаны смеялись и пели — и всё это ради меня.Эту историю я рассказал, дорогая,чтобы ты знала: прозренье приходит порой необычной дорогой.Именно там я усвоил первый урок человечье…

Астронавт


1

Собственно, я оказался на этой унылой планетеиз-за изъянов в моём воспитании: с детствамне набили оскомину непримиримо-стальные герои,вот и послал я их к чёрту, и вырос немножечко чокнутым,продолжая делать приятное личным моим неприятелям.

2

Однажды я получил приглашенье на свежеоткрытый болид.Да и Леонов меня соблазнял космическим колером:мол, бирюзовое пламя эфира и плюсокеан серебра, бурлящий зеркальным расплавом.Когда ж я остался один на этой гранитной проплешине,похожей одновременно на пустошь и каменоломню,я тотчас разделся и зажил вот так — нагишом —в первобытном тепле первобытного этого мира,который, возможно, уже угасал, а быть может,едва нарождался.

3

Вскоре я заскучал — не по брюкам,а по человеческой речи…На этой планете повсюду росли железные розы.Когда же одну я сорвал, то с неё соскользнула росинкаи прободила калёным металлом гранитную твердь.Сквозь эту незримую скважину было мне слышно,как в каменном русле катится капля, буравякаскады кристаллов — устал…

Конец карнавала


1

Вот и пролился ливень прямо на март,прямо на ласточек, реющих в струях,и опять у меня на столе — солёное море.Всё именно так, как задумали волны.Именно так всё было и будет.Всё будет именно так, но, незримый,я однажды уже не смогу возвратиться.Не вернутся глаза мои, мысли, ладони,заплутавшие в истинной тьме.

2

С этого митинга, на который собралась уйма народу,то один, то другой уходил в темноту не прощаясь.Собственно, именно так и бывает после собраний:тают слова, расплываются лица и судьбы,и каждый уходит сам по себе, своею дорогой,и каждого эта дорога приводит на родину небытия.

3

Конец карнавала… Ливень над Исла Негра,ливень над месивом тишины и над пеной,искрящейся полюсом соли.Всё захлебнулось и замерло, кроме свечения моря.Куда мы идём? — бормочет затопленный мир.Кто я такая? — впервые спросила водоросль.И волны одна за другой отвечают:в ритме падений и взлётов — начало, и гибель, и возрожденье,движение — горькая истина жизни.

4

Необитаемые стихи на стыке о…

Гранатометчики


Ветки классического перламутра,ветер лавра,пожар зари и морявсё для вас, герои-гранатомётчики.Вы вышли из ночного рта войны,духи огня.Прежде вы сеяли пшеницу,безвестные, как брошенное семя.В грудь яростных чудовищвы кинули не только динамит,но и дымящееся сердце,нищие дети земли и славы.Вы знали лишь оливы,невод с пеной и серебром,дерево, стога, цемент.Вы держали напильник иль рубанок.В ваших руках цвели пурпуровый гранати утренняя луковица.С грузом молний,преследуя победу,спокойные и стойкие,вы вышли против танков.Свобода вас нашла в глубоких рудниках,свобода разлучила ваши руки с плугом,свобода звала на выручкув домах, в полях,в пыли дороги,средь апельсиновых садов и ветра.Свобода собирала спелые сердца,и вы пришли,дети победы.Вы падали не раз — растёрты руки,хрящи измолоты, рот запечатан,но в разгаре боявставали снова вы,и новые вставали,обугленные,неистребимые,люди сердца и корней.

© Перевод с испанского B.Г. Эренбурга, 1939